§ 24. Ну, поехали…
Поезд продирался сквозь густую, как деготь, пустоту. Стук колес выбивал рваный ритм, словно состав пытался вытрясти из себя само время: ай-ёй-ячики-чики… ай-ёй-ячики-чики… Имена за окном еще не родились, а внутри купе они уже обживали пространство, пахнущее углем, казённой шерстью и вечностью.
— Втискивай его глубже, Ёй. Бездна не терпит пустоты, — Ай с усилием заталкивала тяжелый кожаный саквояж под нижний диван. Саквояж сопротивлялся, поскрипывая кожей, словно внутри него ворочались не платья, а чьи-то невысказанные мысли. — Если реальность попробует нас выплеснуть, вещи должны быть пристегнуты к полу.
Ёй, чьи руки дрожали в такт конвульсиям вагона, расстилала серые простыни. Ткань казалась накрахмаленной самим холодом мироздания. Она разглаживала складки с таким усердием, будто пыталась забинтовать раны на теле этого неуютного мира.
— Чур, я здесь! — Ячикичики внезапно взлетела на верхнюю полку. Её движение было нечеловечески плавным, лишенным веса. Она забилась в угол, под самый потолок, сверкнув глазами-зеркалами. — Отсюда лучше слышно, как где-то впереди рвутся струны горизонта. И пыль здесь… вкуснее. Почти антикварная.
Справившись с простынями, Ёй протиснулась к окну. Схватившись за пыльные, тяжелые занавески, она резко развела их в стороны.
За стеклом не было ни лесов, ни сел, ни огней. Там, в густой дегтярной темноте, пульсировала изнанка бытия. Рельсы, ржавые и кривые, едва успевали материализоваться под колесами, а вдали, на самой границе зрения, мелькали фантомные тени — не то подводные лодки с рваными парусами, не то клочья тумана, решившие прикинуться историей.
— Там ничего нет, Ай, — тихо произнесла Ёй, не отрываясь от окна. — Горизонт опять придётся рисовать самим. Сплошной черновик и запах гари.
— Не смотри долго, — отрезала Ай, поправляя воротник. — А то черновик начнет дорисовывать тебя.
Она сделала шаг в сторону столика и вдруг резко дернулась. Под подошвой её туфли что-то хрустнуло и жалобно звякнуло. Ай замерла, медленно поднимая ногу.
На линолеуме, вжатая в пол, лежала чайная ложечка. Обычный мельхиор, потемневший от времени, но в свете тусклой лампочки она казалась обломком чьего-то чужого ребра.
— Гляньте-ка, — Ай брезгливо наклонилась. — Огрызок смысла. Какая-то душа потеряла здесь свой инструмент для размешивания тоски, а теперь, небось, бродит по соседним вагонам и причитает.
Ячикичики свесила голову с верхней полки, перевернув лицо так, что её улыбка стала похожа на трещину в фарфоре. — Это не просто ложка, — проскрежетала она. — Это камертон. Наступишь на него — и где-то в другом слое реальности у человека зазвенит в ушах и он уставится в распростёртые перед ним небеса...
– Какого человека? – Ай подняла глаза
– Лысого. – Рассмеялась Ячикичики, потом пожала плечами и повторила ещё раз с вопросительной интонацией: – какого лысого?
— Брось её на стол, — Ёй поежилась, закрывая занавески. — Нам еще предстоит выяснить, чьё «сокровище» мы тут нашли и какую цену за него затребует проводница, когда придет за билетами в никуда.
Вагон снова подпрыгнул, ложечка на столе мелко завибрировала, выстукивая: ай-ёй… ячики-чики, ай-ёй… ячики-чики… и опять свалилась куда-то вниз, в подоконную темноту. Свет тусклой лампочки дрожал , словно боялся дотронуться до тех, кто был в купе. Платья из советского ситца на них казались сотканными из болотного тумана, а за окном, вместо пролетающих станций, змеилась серая пустота.
– Да чтоб тебя, – беззлобно сказала Ёй, нырнула вниз и выудила тонкую полоску металла. Ложечка вибрировала, отзываясь на гул поезда. Вслед за ней она положила на столик какой-то коричневый пыльный пакет, валявшийся в тёмном углу. — Бедная проводница, небось, уже все пальцы изломала, причитает: «Где ты, моё сокровище?». Пойду верну.
– Ложку? — Ай иронично вскинула бровь. — Кому ты собралась её возвращать в поезде, который не имеет конечной остановки?
– Порядок должен быть… — Ёй замялась. — Пакет я, пожалуй, оставлю...
– Какой пакет? – Ай только сейчас обратила на него внимание. Она брезгливо поджала губы и её голос прозвучал как лязг чистой стали, — Ты зачем это с пола подняла? — Из этой реальности вечно несёт немытыми ожиданиями. Выкинь немедленно.
– Обожди, Ай, — Ёй прижала находку к груди. В её глазах плескалась тревога, вечное сомнение существа, которое чувствует боль каждой трещинки на асфальте. — Это не мусор. Это... Это... Ячикичики, что молчишь?
Ячикичики, сидевшая в своём углу в позе лотоса, не открывала глаз. Она ритмично раскачивалась, и каждый раз, когда её голова касалась перегородки, поезд вздрагивал. Она не говорила — она транслировала помехи голосом, больше подходящим песку в часовом механизме: «Чайная ложечка, сокровище для того, кто забыл вкус чая...»
– Понятно, – Ёй принялась разворачивать пакет.
– Выбрось...
– Да обожди ты, дай разобраться...— Ай… — выдохнула Ёй.
– Что там еще? — Ай нехотя наклонилась.
– Ты посмотри… это же мы. Только волосы… почему мы блондинки? Нас что, перекрасили в черновике? – она протянула раскрытую книгу подруге.
В купе внезапно стало тихо. Даже поезд, казалось, перестал дышать, исподтишка подглядывая, как на открывшемся рисунке две изящные женские фигурки в купе склонились над книгой.
Ай усмехнулась: “Кучерявенькая, да ещё и блондинка - тебе так даже лучше!”
-Чем лучше?
-Чем-чем, чем твой натуральный облик - ужас, летящий на крыльях ночи! Ходишь как эмо, детей заиками делаешь.
-Кто бы гово…
Ч-ч-чё… ка-ка-какие картинки? – Дайте и мне посмотреть! – зашевелилась наверху Ячикичики. – Ка-ка...
– Вот, полюбуйся, ка-ка… - Ай невозмутимо кивнула на верхнюю полку, - даже сестру до-до-до…
-Ничего она меня не довела! - Третья свесилась с верхней полки и выхватила книгу из рук подруг. - Как такое может быть?
– Всё очень просто: про нас всегда слагают легенды и пишут картины.
– Ай, я про другое: ты и Ёй есть, а где же я?!
– Как водится, спишь безмятежно где-нибудь в стоге сена на лесной опушке. Знаешь, когда перед самым рассветом над безмятежной водной гладью маленькой речки только-только появляется туман, – начала Ай.
– Когда пеплом несмелым подёрнулись угли костра, но комары и мухи ещё не появились, когда… – подхватила было Ёй
– Не утешайте меня, мне слова не нужны, – перебила их соня, – хватит мне врать про ручей у янтарной сосны. Я хочу на картинку!
Ну ладно, ладно, – Ай взяла книжку из рук Ячикичики, захлопнула и тут же открыла снова: – так лучше?
– Не люблю униформу, – подруга скорчила было недовольную гримаску, но сразу же улыбнулась: – гораздо лучше. Иди, возвращай ложку, а мы пока почитаем.
– Хорошо, только читайте вслух, чтобы и я слышала.
Ёй вышла из купе, а ей вслед полилось: «Здравствуйте! Для правильного целеполагания книжки автору нужно было указать её жанр и возрастную аудиторию. Сразу возникли вопросы…»
...Имена наконец обрели плоть, а поезд, радостно заржав металлом, окончательно сорвался в галоп по бездорожью.
Здравствуйте! Чтобы хоть как-то классифицировать этот ворох исписанного пергамента, я посоветовала автору определить его жанр и возрастную аудиторию. Сразу возникли вопросы.
С жанром он определился просто: Weird Forces (странные силы) – пусть вычурно, зато с флёром загадочности - как у старой пыльной, затянутой паутиной шкатулки где-то на чердаке.
С возрастом было сложнее. При попытке упорядочить эти разрозненные листки, дав их на ознакомление своим близким, выяснилось: детям до десяти — рано, а тридцатилетние дочки автора, по их собственным словам, «не догоняют». Они заявили, что в этих записях «сам чёрт ногу сломит», хотя за плечами у них золотые медали и красные дипломы. Зятья и вовсе отказались вникать в этот бумажный вэрхал, заявив, что без бутылки в таком количестве «мягких знаков» не разобраться.
Как быть или не быть? Указать, что этот манускрипт предназначен для тех, кто смог перешагнуть сорокалетний рубеж и не разучился видеть «изнанку»? А разве так можно?
Как бы то ни было, автор решил рискнуть и выпустить этот черновик своей жизни в свет, успокаивая себя тем, что добро должно торжествовать, ну а черти — пускай ломают ноги на крутых поворотах сюжета!
Итак… Хочется от себя дописать, как на заборе: и эдак!
Шэшка Дурьта. (И припевы, и многие картинки, вклеенные в эту пачку листов — всё моих рук дело)
– Картинки моих рук дело – вы видели?! Какая самонадеянность…
– Тише, тише, не нужно так кричать, я уже вернулась, читай нормально.
– Как я могу читать нормально, когда написано так пафосно? У тебя всё в порядке?
– Да. Нет… Вот что интересно: мы только что сели в поезд, я вернула проводнице её пропавшую ложку, а она смотрела на меня так, будто это я её украла и вдруг решила вернуть, потому что у меня проснулась совесть! Ни с того, ни с сего!
– А что интересно-то? Что совесть проснулась?
– Ага... Нет -сидела такая… – Ёй попыталась было подобрать вежливые слова, но потом махнула рукой, – орденоносная жаба в красном берете, и смотрела так, будто не верила в моё искреннее раскаяние. Два раза у меня спросила, когда остальные верну.
– А ты про предыдущего пассажира спрашивала?
– Да, она сказала «мутный тип и ворюга»: и ложки украл, и улыбался так, будто… будто ложки украл!
– Ты же вернула ложку!
– Я ей так и сказала, а она в ответ: «Всё равно у меня недостача! Я таким не верю!»
– Осадочек остался?
– Да она в нём по самую ватерлинию!
– Вот и верь после этого людям, я ему отдалась при луне… это у неё профессиональное, наверно.
– Какое там «отдалась» – ей лет триста, вот, смотрите:
– Читай дальше свой эпос-пафос, – сказала Ёй, запрыгивая на верхнюю полку.
-Дальше нормальный текст:
---
[ END OF FILE: § 24 ]
[ >> PROCEED TO PROTOCOL § 24-28 ]
---
Обсудить этот фрагмент архива и запеленговать автора можно по личным координатам:
> [ MAINFRAME ] — полная версия архива и продолжение хроник находятся в Главном Ядре. Шлюз открыт для всех штурманов.