Ё-Йо
За окном хлестал холодный, злой дождь, разбиваясь о стекло и размывая огни вечернего города в грязные, дрожащие кляксы. Ё-Йо с тяжелым выдохом рухнул в глубокое кожаное кресло. От него густо несло хлоркой, озоном и влажным полотенцем — запахами изматывающей вечерней тренировки в бассейне. Мышцы спины горели после сотен метров тяжелого брасса, требуя покоя. Через неделю республиканские соревнования, нужно шлифовать кроль, отдыхать, копить силы, а вместо этого...
Он включил телевизор, но тут же его выключил: «Достало всё...» - буркнув, он потянулся к столу и нащупал в полутьме шершавую, грубую фактуру.
Настоящая Диспетчерская Изнанки — это не пульты, не мигающие лампочки и не мониторы. Это просто звенящая тишина, непомерная тяжесть в плечах и способность видеть сквозь время. Ё-Йо потянул за жесткую медную проволоку, развязывая узлы, скреплявшие старый пергамент.
Книга раскрылась с сухим, электрическим шелестом. На одной из страниц не было текста — там пульсировало, переливаясь красками, издевательски-прекрасное лето. Прямо со страницы в промозглую, сырую комнату пахнуло нагретой кедровой хвоей. Это была «Кішэня». И там, в самом центре бумажного окна, молодой тридцатилетний Ptyś — с теми самыми упрямо сжатыми губами и той же манерой чесать затылок — лениво скармливал кубик рафинада огромному зубру.
Ё-Йо смотрел, как поджарый, почти молодой, но уже успевший облысеть мужчина лениво протягивает кусок сахара огромному зубру.
— Дед, ну какого аленького цветочка ты там расслабился? — вслух произнес Ё-Йо, с юношеской насмешкой разглядывая Птыся.
Сквозь тридцать лет времени, сквозь почти другую прическу и отсутствие суровых морщин, Ё-Йо сразу узнал своего деда, когда тот ещё не знал, что он Дед и думал, что благополучно сбежал от цивилизации в свою уютную Кішэню, поймав дзен. В дивное место без каскалей, хихитунов и прочей нечисти.
Ё-Йо смотрел на эту идиллию, и юношеская злость мешалась с бесконечной усталостью. Ptyś думал, что совершил красивый побег, но Ё-Йо видел эту Кішэню насквозь: швы-то остались незашитыми. Этот эгоистичный рай жрал энергию из будущего. Если Дед там останется, то вода из реки сквозь дыры утечёт в никуда, кедры высохнут и превратятся в мертвый телеграфный сухостой, и чтобы Лихо Синеглазое не растворило весь этот белый дом без остатка, ему, внуку, придётся самому латать эту дыру в мироздании.
Ё-Йо взял обломок графитового стержня и с силой, почти прорывая волокна времени, начал царапать послание прямо поверх живой летней картинки:
«Ты там особо не засиживайся. Хоть ты и сбежал из ночлежки для бродяг, но окончательно устаканиваться в Доме тебе ещё рановато. Швы расходятся, Ptyś! Твоя Кишеня жрет мое будущее. Вылезай оттуда и берись за топор. Мне через неделю кроль на соревнованиях сдавать, мне тренироваться надо, а не космос за тобой штопать! Лихо синеглазое уже близко, оно растворит твой рай быстрее и чище, чем ты сам когда-то хлоркой двойки в дневнике выводил…»
Упоминание хлорки было его личным клеймом — едким мостом между школьным туалетом молодого Птыся и бассейном его взбешенного внука.
На самом облупленном краю страницы он мстительно вывел: «Бойся…». Затем, чуть остыв и иронично усмехнувшись, добавил на обороте хулиганское: «Не бойся…».
Ё-Йо крепко ухватил этот листок с издевательским июлем и с хрустом вырвал его из общего переплета. Не целясь, он швырнул скомканную страницу прямо в темный, неосвещенный угол комнаты — туда, где тени всегда были гуще, чем положено по законам физики.
Вырванный из пергамента лист рухнул в темноту, пробивая слои бытия, как тяжелый камень пробивает толщу мутной воды, поднимая круги — сначала назад, в узкую, забитую вековой пылью щель за диваном фантомного поезда, где невесть откуда взявшийся ротор подхватит его и закинет ещё дальше. Или раньше.
Юноша откинулся на спинку кресла и устало подтянул к себе спортивную сумку. В то самое мгновение, когда бумажное окно окончательно растворилось в Изнанке, Ё-Йо успел заметить: молодой Ptyś вдруг резко замер посреди веранды, словно уловив мимолетный, нездешний запах хлорки сквозь густой аромат кедровой хвои.
Ptyś
Воздух в «Кишэні» был густым и сладким, как цветочный мед. Тридцатилетний (или около того) Ptyś стоял посреди залитой утренним солнцем веранды, чувствуя себя абсолютно счастливым человеком, который наконец-то обманул систему. Он вытянул руку с кубиком сахара. Огромная, покрытая жесткой шерстью морда зубра, занявшая половину французского окна, благодарно выдохнула теплое «Му-му-у» и потянулась к угощению.
И в этот самый момент идеальный, застывший июль дал сбой.
По ушам ударил резкий перепад давления, словно кто-то с силой захлопнул гигантскую дверь. Густой аромат нагретой кедровой хвои внезапно разорвало чужеродным, резким запахом — запахом сырости, озона и... стерильной, едкой хлорки.
Ptyś инстинктивно отдернул руку. Сахар со стуком упал на криво положенный ламинат и на невесть как оказавшийся под ногами кусок пергамента. Ptyś готов был поклясться, что только что там ничего не было. Зубр недовольно фыркнул, слизал рафинад с пола, стараясь не задеть бумажку, и вопросительно уставился на хозяина. Но Ptyś его уже не замечал. Он медленно наклонился и поднял бумагу. У нее был рваный край, а текст казался не написанным, а яростно выцарапанным чем-то острым и жестким прямо поверх какой-то картинки.
Ptyś пробежал глазами по неровным, блекло-фиолетовым строкам. Его брови поползли вверх.
— Ё-Йо… — вслух прочитал он подпись, и это дурацкое буквосочетание прозвучало в тишине веранды как оскорбление здравого смысла. — Что еще за Ё-Йо? Игрушка на веревочке? Китайский термос? Какой-то наглый писака подобрал псевдоним и решил поиграть со мной в конспирацию? Или опять проделки балбесов?
Он попытался пренебрежительно хмыкнуть, желая скомкать этот мусор и выбросить в окно. Мол, мало ли сумасшедших шляется по изнанкам реальности. Но глаза сами цеплялись за слова.
«Ты там особо не засиживайся… Швы расходятся, Ptyś! Твоя Кішэня жрет мое будущее… Мне через неделю кроль на соревнованиях сдавать…»
— Какое, к черту, плавание? — раздраженно пробормотал Ptyś, меряя шагами комнату. — Какие соревнования? Здесь вообще нет недель, здесь вечное лето! И кто должен «чинить мир»? Я? Да я только-только от него ушел!
Он хотел было рассмеяться над абсурдностью послания, но тут его взгляд споткнулся о следующую фразу: «…растворит твой рай быстрее и чище, чем ты сам когда-то хлоркой двойки в дневнике выводил».
Вот тут-то у него внутри всё и похолодело.
Про хлорку не знал никто. Абсолютно. Это был его личный, постыдно-триумфальный секрет из шестого класса, когда он, запершись в школьном туалете и задыхаясь от ядовитых испарений белизны, ювелирно вытравливал двоойку по поведению, чтобы отец не схватился за армейский ремень (ну положено так писать про суровых отцов - схватился за ремень. На самом деле отец ремнём его никогда не бил... впрочем – он вдруг вспомнил – , один раз только, да и то шнуром от утюга. Чёрным, в резиновой оплётке... бр-р-р, об этом как-нибудь в другой раз). Прошло два десятка лет, а фантомный запах белизны вдруг явственно ударил в нос прямо сейчас, заглушая аромат нагретой кедровой хвои и подгоревшего пергамента.
— Так, — Ptyś остановился. Хваленый дзен, который он так старательно выстраивал вокруг себя, покрылся мелкими, колючими трещинами. Если кто-то знает про хлорку, значит, этот кто-то знает о нем всё. И если этот кто-то утверждает, что «швы расходятся»…
Зубр снова просунул голову в окно и издал свое фирменное «Му-му». Но теперь в этом звуке не было уюта. Теперь оно прозвучало как гудок сломавшегося будильника, напоминающего, что время — штука нелинейная, и где-то там, впереди, за этот украденный покой придется платить с процентами.
Ptyś посмотрел на оборванный край листа.
«Не бойся…» — гласила надпись.
Он перевернул пергамент. На обороте, тем же почерком: «Бойся…».
Ptyś посмотрел в окно на верхушку кедра и почему-то бросил в небо: «Спрадвечны Тварэц! Уратуй мяне ад боязі ўласнага шчасьця...»
Река всё так же петляла среди холмов, но было поздно – теперь ее вода вдруг показалась ему слишком темной на дне. Небо над «Кішэней» было безупречно синим, но приглядевшись, он вдруг понял: эта синева неестественна. Она была едкой и насыщенной, как лакмусовая бумажка, опущенная в кислоту. Лихо синеглазое.
Закрытый Клуб Имени Себя был взломан. И взломан изнутри.
Молодой Дед в замешательстве отвернулся от окна и почесал затылок. Он подошел к углу веранды, где среди старых ведер и дачного хлама сиротливо стоял тяжелый, покрытый пятнами ржавчины топор. Тот самый инструмент, который он притащил сюда «на всякий случай», надеясь, что случай никогда не наступит.
Ptyś поднял его, взвесив в руке. Топорище легло в ладонь, как влитое, ответив на хватку глухой, древесной тяжестью.
— Ну ладно, пловец, — тихо сказал Ptyś, глядя в никуда. — Посмотрим, где там твои швы расходятся...
