Говорят, что с возрастом изучение языков отлично тренирует нейронные связи. Звучит оптимистично, пока не попытаешься стянуть этими самыми увядающими нитками расползающийся на глазах английский герундий или систему времен.
Мои отношения с языками всегда строились по какому-то странному, почти квантовому графику. Взять, к примеру, беларускую мову. В школе я её никогда не учил — так вышло, что жили мы тогда в другой стране. Но у меня был природный чит-код: бабушкина деревня.
Мама рассказывала, что стоило закинуть меня, двухлетнего карапуза, в этот деревенский санаторий всего на три летних месяца, как я полностью ассимилировался и возвращался домой законченным философом-аграрием. Вечером, когда мама уставшая приходила с работы, двухлетний я мог подойти, тяжело и глубокомысленно вздохнуть и выдать:
— Мама, каб ты ведала, як цяжка хлеб зарабляць.
Или, увидев её за вязанием и штопкой, строго интересовался:
— Ты што робіш, лапіш?
Я не знал ни правил, ни алфавита, но мова прошилась где-то на уровне BIOS, намертво осев в самой глубокой подкорке. Я тогда еще не подозревал, что вот это самое детское «лапіш» (ставишь заплатки) станет главным символом моей лингвистической жизни.
Потом, спустя годы, случился итальянский. Мне было около сорокá, я работал с итальянцами и решил подойти к делу серьезно: пошел на курсы в иняз. Piano piano, шагом-шагом, и уже через несколько месяцев я вполне сносно с ними общался, обсуждая дела.
Но вот что удивительно: стоило мне спустя пару лет с этими самыми итальянцами вдрызг разругаться, как язык просто… самоликвидировался. В один прекрасный день я вдруг понял, что не понимаю по-итальянски ровным счетом ничегошеньки. Файлы были удалены вместе с контактами. Мозги просто замерзли, а итальянский превратился в бесплотное привидение, бродящее по задворкам памяти.
Что уж говорить о «теперь», когда за плечами прожито две трети века! Оказывается – сорок лет — это была так, легкая изморозь. В шестьдесят шесть лет температура усвоения новой информации уверенно стремится не просто к абсолютному нулю по Кельвину, а куда-то ещё глубже. Атомы останавливаются, английские артикли замирают в невесомости, а слова отскакивают от извилин, как горох от бетонной стены.
Поэтому моя нынешняя попытка выучить английский и заодно реанимировать ту самую глубинную мову — это, конечно, чистейшая маниловщина. Тот самый хрустальный мостик через пруд, на котором купцы пьют чай и обсуждают перспективы.
Но если присмотреться, там, на пруду, происходит нечто странное. Из мутной ледяной воды этого самого пруда медленно вылезает моё собственное лингвистическое привидение. Оно зябнет на ветру абсолютного нуля, достает откуда-то моток ярких красных ниток и начинает упрямо штопать — лапіць — зияющие дыры в своём призрачном одеянии.
Дыра на месте английского перфекта. Прореха на месте забытых беларуских словечек. Яркая красная нитка сурово и криво стягивает края пустоты, пытаясь связать несоединимое. Безнадежно? Абсолютно. Призрак не обретет плоть, как ни старайся.
Перестану ли я пробовать? Ни за что.
Просто с возрастом незаметно сменилась сама парадигма. Если раньше я учил язык, чтобы знать, то сейчас я это делаю просто чтобы учить. В моём личном Дао главное — не Цель, а сам Путь. Пусть этот путь иногда напоминает копание «от забора и до обеда» или штопку призрачного балахона красными нитками, зато он мой, и он держит меня в тонусе.
И кто знает, может, когда-нибудь я всё-таки построю свой воображаемый хрустальный мостик, вытащу это упрямое привидение с иголкой из воды и аккуратно проглажу его тёплым утюгом. Ну а потом посмотрю на пролетающий мимо фотон и скажу ему с безупречным прононсом: «Каб ты ведаў, які гэта цяжкі хлеб — ангельскі вучыць!»