[ DATABASE: NEGLECT ]
[ FILE: § 36.2_ОБЕЗДОЛЕННЫЕ ]
[ PROTOCOLS: EN // BY // RU ]
[ CURRENT SECTOR: RU_ACTIVE ]
---
Он повернулся и не поверил своим глазам: аквариум опять изменился, опять в нём было лето, но не это его потрясло: на пороге стоял огромный ужасно лохматый бородатый мужик и ёжился от холода.
– Аёячкi, Сирожа! – радостно заорал Ptyś, – какими судьбами?!
– Ptyś! – было видно, что мужик тоже рад встрече: – Наконец-то! Ты где пропадал?
– Ты меня ждал?
– Конечно! Сто лет о встрече мечтал! Истомилась душа по нормальному общению. С этими балбесами говорить можно только про баб и про паровозы с тракторами! Колхозники чёртовы, утонули в быту как в навозе. А попробуй поговорить о состоянии, характеризующемся организацией, метаболизмом, ростом, адаптацией, реакцией на раздражители, воспроизводством и эволюцией…
– Постой, ты о жизни, что ли?
– Вот! Вот ты меня сразу понял, а эти дебилы… – он безнадёжно махнул рукой.
– Ты же говорил балбесы.
– Какая разница…
– Не скажи: дебил не может строить сложных умозаключений, он никогда не поймёт внутреннюю связь между событиями или явлениями – для него даже молния это одно, а гром совсем другое! У него нет воли, он легко внушаем…
– Как хихитуны?
– Приблизительно. А балбес – это всего лишь бестолковый увалень. Он ещё не знает, кем ему стать – умником или дебилом. – Ptyśя веселил этот диалог, хоть он и был немного смущён неожиданной встречей. Его что-то смущало… не так, тавтология получается, попробую по-другому: его что-то насторожило во внезапном появлении старого друга – ещё со школы, о котором он не слышал больше четверти века. Гораздо больше… Он внимательно присмотрелся к Сироже – он или не он – но тот так естественно радовался, что у Ptyśя отпали все сомнения.
Сирожа меж тем смотрел смотрел на Ptyś-я глазами оленёнка, который встретил пропавшую мать: «Ты не представляешь, как мне не хватало общения с тобой, как они меня достали!»
– Да кто они-то?
– Как кто?! – глаза оленя открылись ещё шире, – с кем ты меня оставил! Бяша твой – у него одни бабы на уме – и Шима. Кстати, мы теперь его называем Шим-Шим.
– Почему?
– У нас на фермах нет ни одного зубного, тебе ли не знать?!
– Ну и?
– Ну и… старенький стал, передние зубы у него выпали, вот он и бегает по округе, тыкает волшебной палочкой во что ни попадя: «Шим-шим откройся! Ну в смысле сим-сим…»
– Ну и как, получается? – Ptyś старался освободить освободить руку от Сирожы, но тот вцепился в него как первоклассник в маму, когда она вела его в первый класс.
– Тот ещё волшебник… что-то иногда получается, но большей частью или крышка люка исчезнет, или крыша сарая… Ptyś-у удалось освободиться от цепкой хватки товарища, и теперь он шёл по лестнице, подталкиваемый им в спину: – пошли домой скорее, здесь холодно!
Та-дам-м-м! – они прошли, наконец, через глаз-окно, и их обдало…
У очень опытных писателей так принято писать: «их обдало». Этим же страдают и начинающие, но мне нет места в этой градации или иерархии, если хотите, поэтому не буду писать, что их обдало весенней свежестью или осенней прохладой. На Пне было гораздо холодней, а здесь просто теплей, но как-то сыровато, что ли. Вдобавок ко всему удивлял странный запах.
– Чем это пахнет? – он водил носом во все стороны, стараясь определить источник.
– Как чем? – удивился олень, то есть Сирожа. – Вот же, ферма. – Он отошёл слегка в сторону, чтобы Ptyś смог получше рассмотреть какие-то неказистые строения вдали, за которыми как маяк торчал электрический столб с оборванными проводами.
Нравится? – спросил он, с любопытством заглядывая в глаза.
– Очень. – Ptyś кивнул. В конце концов к запаху можно было и привыкнуть. – А кого вы здесь выращиваете? Или доите?
– Коровок, но они сейчас наверху, на пастбище. Ребята как раз и отправились за ними – скоро ночь наступит, тогда корма не отыскать. Хочешь посмотреть?
– Что я, коров не видел?
– Наших нет. Они здесь совсем недавно. Сначала прибились – мы думаем, что через перевал сумели перебраться – потом расплодились, молоко – во! – он поднял большие пальцы сразу на двух руках, потом замолчал, внимательно посмотрел на Ptyś-я и спросил как-то странно: – Ты когда от нас ушёл? И как?
– Через дверь, как-как…
– Там же, – он оглянулся назад и чуть не упал, споткнувшись, – там же постоянный ветер, переносящий огромные массы снега и срывающий с тебя всю одежду.
– Чего-чего? А, ты про метель, наверно?
– Про вьюгу, но метель тоже годится. Ты единственный, кто меня понимал, но и… «И ты, Брут, продался большевикам!»
– А кто ещё продался?
Он рассмеялся: «Ты серьёзно? Ну кто тут может продаться или купиться? Никто. Бяша отсюда никогда не уйдет, Шима тоже, только по другой причине.
– По какой, если не секрет?
– Сам знаешь. Он со своей волшебной палочкой ни в какую дверь не влезет: ходит, расставив руки как с веслом…
– А если он её рядом с собой вертикально держать будет?
– Ты ему только не говори, – Сирожа замахал руками, – а то вообще поговорить не с кем будет, останусь один на льдине как папанинцы.
– Как один? А Бяша?
– Что – Бяша? А-а, он не считается, он к нам почти не заходит. Бяша уже несколько лет назад открыл на ферме кабинет психологической помощи, и с тех пор активно пользует доярок. Ну то есть лечит. Кабинет открыл, а лечить ходит к ним домой, говорит, что дома спокойнее и они лучше раскрываются… возьми меня с собой на льдину, а?
– На какую льдину?
– На северную, к папанинцам… – он остановился и начал хлопать себя по карманам, потом вытащил из одного газетный обрывок: – на, читай, живут же люди…
«… Полярники высадились на льды у Северного полюса за две недели до официального открытия станции. Еще 21 мая большой четырехмоторный самолет АНТ-6 оранжево-красного цвета совершил посадку на специально выбранной для этого льдине, тринадцать человек вывалились наружу, разлили по алюминиевым кружкам бутылку коньяка. Выпили, трижды прокричали «Ура!» и принялись выгружать на снежное поле оборудование.
До 6 мая они успели установить палатки, оборудовать лабораторию, и только после этого над станцией был поднят красный флаг. Так начиналась знаменитая папанинская эпопея, за ходом которой последующие девять месяцев пристально следил весь Советский Союз. Впереди были дрейф, научные открытия, праздничные демонстрации на льдине в честь годовщины Октябрьской революции и героическое спасение…»
Забирая и аккуратно складывая газетный листок, Сирожа грустно сказал… даже не так – грустно-мечтательно: «Я так тоже хочу…»
– Что хочешь? – не понял Ptyś, – разделить бутылку коньяка на тринадцать человек?
– Не… Нет… – и такая тоска была в его голосе… – я героическое спасение хочу! А коньяк я не люблю…
– Ну не плачь. – Ptyś старался не отставать от Сирожы, шагавшего семимильными шагами. – А жаль, что ты коньяк не любишь, у меня в котомке как раз завалялась одна бутылочка.
– Да? – Сирожа недоверчиво повернулся к Ptyś-ю и даже остановился, хлопнув себя руками по ляжкам: – А у меня есть лимоны и почти целая бутылка «Куантро» – это ли не совпадение?!
Мы совпали с тобой, совпали
в день, запомнившийся навсегда.
Как слова совпадают с губами.
С пересохшим горлом — вода…
– Твой восторг понятен, – перебил Ptyś:
– Мы совпали, еще не зная
Ничего о добре и зле.
И навечно совпало с нами
это время в календаре, но что такое Куатро?
– Ликёр! И не Кватро, а Куантро, французский. Я знаю замечательный рецепт коктейля! Берёшь 60 грамм коньяка, 30 грамм ликёра… нет, не так: сначала готовишь посуду. Лучше взять алюминиевые кружки и поставить их в морозилку. Пока они охлаждаются, в шейкере смешиваешь 60 грамм твоего коньяка, 30 грамм моего ликёра, 30 грамм лимонного сока и жменьку (небольшую) дроблёного льда. Дальше нужно перелить это в кружку, вымыть руки и взяться за неё двумя мокрыми руками…
– Зачем?
– Чтобы они приморозились! Незабываемые ощущения: ты пьёшь холодный коктейль, он тебя согревает изнутри и горячая кровь бежит к пальцам, оттаивая их и наполняя живительным теплом. Трилогия называется.
– А при чём тут…
– Как ты не можешь понять: как только выпил, сразу кружку в морозилку, а в шейкер вливаешь новый замес – так можно трилогизировать до самой ночи!
– У меня большая бутылка коньяка, мы можем назвать наш коктейль Пятикнижие.
– Как я скучал по нашим разговорам… – Ptyś-ю показалось, что Сирожа украдкой смахнул слезу, – пошли обратно!
– Как обратно, а коровки?
– Что – коровки? На, смотри на здоровье! – Сирожа показал куда-то вперёд, где на опушке леса виднелось стадо каких-то чудных животных.
– Так это же не коровы! – изумлённо воскликнул Ptyś, – это зубры!
– Ну да, ну да, – Сирожа успел развернуть Ptyś-я в другую сторону и теперь нетерпеливо толкал его в спину, – зубр – это когда он, а когда она, то это коровка, а когда зубр маленький – то это телёнок, чего непонятного?
– А Шима, а Бяша?
– Не беспокойся, я им по телефону позвоню, они моментально примчатся! – он остановился на секунду: – эх, не получится у нас пятикнижие… кстати, в стихотворении было «ничего о зле и добре…», а ты сказал…
– Да знаю я, знаю, – Ptyś поднял руки, будто сдавался, – но мне «о добре и зле» больше нравится.
– А-а, тогда хорошо, а то я подумал, что ты сбоить начал…
Вернувшись в номер… тьфу ты – это не Ptyś сбоить начал, а автор – вернувшись на ферму, Сирожа первым делом схватился за телефон, а уже потом принялся наводить порядок на огромном круглом столе в комнате, причём делал это весьма оригинально: в одной руке он держал корзину, а другой сметал в неё всё, что попадётся. Это были какие-то записки, модели паровозиков – их он не просто скидывал в корзину, но и до хруста придавливал своей огромной лапищей – тарелки, кастрюли, ножи, вилки и прочую мелочь, недостойную описания.
Покончив с очисткой, он подмигнул Ptyś-ю: «Перед сотворением шедевра сначала нужно очистить холст – ну ты же знаешь!»
– Я не художник, – Ptyś открыл рюкзак и занялся его исследованием. Он вытащил из глубин бутылку коньяка и какую-то консерву, валявшуюся на дне в качестве НЗ, потом нащупал оставшийся бутерброд – один он съел, перед тем как начал карабкаться на Пень – но, подумав, положил его обратно. Поглубже, за полотенце.
– О! Завтрак туриста! Отборная свинина, счастливо резвившаяся когда-то в тракийской долине… а что такое свинина?
Ptyś с недоумением посмотрел на Сирожу и сделал сразу две вещи. Во-первых, он подумал: куда я, нафиг, попал? А во-вторых сказал вслух: «Трава такая».
Теперь пришёл черёд Сироже смотреть с недоумением на Ptyś-я: «Как трава может счастливо резвиться?»
– Это особая трава, весёлая… ты что, точно не знаешь, что такое свинина?
– Нет, – он пожал плечами. – Может забыл, а может у нас она по-другому называется.
– Врёшь! А на чём тогда ты так отъелся?
– На молочке, – он даже причмокнул от удовольствия, – и сливках.
Потом подскочил к холодильнику, вытащил хрустальный графин, точь-в-точь как тот, что стоял у Ptyś-я на подоконнике, и поставил на стол: «Пей… Не уходи…»
– Куда уходить-то? – Ptyś попытался пошутить, – мы ещё даже пить не начинали!
– Вообще не уходи! – И хоть он что-то искал в буфете, Ptyś знал, что глаза у него были как у оленя.
– Я здесь до середины мая, до начала сезона, – успокоил он. Ну или думал, что успокоил.
– Какого сезона? А сегодня у нас что?
– Сегодня у нас ноябрь. Что там с твоей Куантрой? И с лимоном, ты же про него говорил?
– Всё готово, дорогой, всё давно готово, – с грацией бегемота… упс – так было у Ремарка… с грацией слона в посудной лавке он выкатил на стол несколько лимонов, потом опять бросился к холодильнику (ничего не разбив) и показал Ptyś-ю четыре кружки в морозилке. – всё готово!
– А где…
***
– А где ребята? Ты звонил?
– Конечно звонил! Шима сказал, что прибежит через час, а Бяша очень извинялся, сказал, что у него сеанс одновременного гипноза сразу на трёх досках. Как всегда по пятничным вечерам.
– Мы же подождём часик? – он украдкой глянул на красивую крепость из бутылок и закусок, возникшую на столе.
– Конечно! Надо подождать.
– Ну подождём, так подождём, – он начал выстукивать на столешнице какой-то марш. – трам-пам-пам… трам-пам-пам… слушай, а ты когда-то любил придумывать миры всякие.
– Да, было дело.
– Получалось? Я помню твои рассказики.
– Когда как.
– Здорово… – он замолчал на целую минуту, – здорово, вот бы и мне свой мир придумать!
– Тут колода нужна.
– Жаль. А что это?
– Она у меня с собой.
– Серьезно? – Он оживился. – Ну, пока время… у нас же есть время! Это как как долго, сколько времени займёт?
– Сколько вешать в граммах?
– Чего?
– Шутка такая, из смешной рекламы…
Сирожа продолжал непонимающе смотреть на Ptyś-я.
– Ай, – тот махнул рукой, – пустое. Ну полчаса займет, может час.
– Давай придумаем? Я и раньше тебя хотел попросить, да всё стеснялся.
– Ты? Стеснялся? Ты ржал надо мной во всё горло как конь!
– Да ладно тебе, это же защитная реакция, гиперкомпенсация – когда стеснительный слабохарактерный человек выплёскивает на близких свою неадекватную агрессивность!
– А, понимаю. И всё это у тебя началось ещё со школы, когда ты почувствовал себя беспомощным и незащищённым, да?
– Да.
– Не те родители, плохие педагоги, пагубное влияние улицы, тлетворное влияние запада, да?
– Нормальные у меня родители, – Сирожа надул губки.
– Ладно, очисти стол. – Ptyś полез в рюкзак за колодой.
Через десять минут он застыл над столом, разглядывая странную схему, возникшую возле главного входа в крепость, как раз напротив большой бутылки коньяка.
---
[ END OF FILE § 36.2 ]
Обсудить этот фрагмент архива, поделиться теориями о происходящем в Neglect и найти полные версии хроник можно в моих личных координатах: 👉 [Instagram] // 👉 [Threads]
[ СЛЕДУЮЩИЙ ФАЙЛ: § 36.3_ОБЕЗДОЛЕННЫЕ — ДОСТУП ОТКРЫТ ]